С.В. ЧИСТЫЙ, член редколлегии журнала, кандидат экономических наук, куратор курса «Универсальный дизайн. Проектирование безбарьерной городской среды» Высшей школы средового дизайна Московского архитектурного института (МАРХИ), председатель совета фонда «Город для всех», г. Москва
Возникновение в 60-х годах XX века такого направления в архитектуре, как «Универсальный дизайн», стало во многом реакцией на повышение средней ожидаемой продолжительности жизни, старение населения, связанную с этим инвалидизацию. Однако несмотря на наличие таких объективных причин стоит задуматься, почему эта проблематика оставалась в тени 30-40 лет, а в начале XXI века вдруг заняла такое очевидное для всех место. И как это повлияет на будущее в сфере проектирования и дизайна?
Универсальный дизайн начинался как набор технических рекомендаций, облегчающих жизнь инвалидов с ограничениями мобильности. В проблематику дизайна и архитектуры он вошел без всякой эстетики, с явным преобладанием медицинской стороны вопроса. Этому способствовала господствовавшая тогда так называемая медицинская модель инвалидности.
Дизайн и архитектура рождались и достигли своих высот исходя из предположения, что они были адресованы нормотипичным, здоровым, а не больным людям, и тем более инвалидам. Можно сказать, что современная архитектура и дизайн выполнили свои задачи — обеспечили здоровое большинство всем, о чем только можно мечтать. И вот теперь пришла пора подумать о меньшинстве, в т. ч. людях с ограниченной мобильностью. Такое суждение можно было бы считать уместным и справедливым, если бы не одно «но», а именно — история.
История меняет все для всех. И то, что сегодня мы считаем достижением, удовлетворяющим потребности и вкусы большинства, может вдруг перестать работать, оказаться непригодным (архитектура и прикладное искусство XIX века оказались непригодными для новой машинной цивилизации). На переходе из индустриальной цивилизации в постиндустриальную, из технической в информационную, из локальной в глобальную новые условия, жизни могут снова вызвать революцию в архитектуре, дизайне и искусстве. Архитектура из них наиболее консервативна в силу объективных причин. Поэтому быстро изменить все не поверхностно, а до основания, до самых фундаментальных представлений и категорий, — на это требуется время. Изменить не только в производстве, но и в мышлении, — для этого нужно ещё больше времени.
Яркий пример тому — опыт внедрения универсального дизайна в нашей стране. Первый нормативный документ федерального уровня в данной области появился в 1988 году. Это было итогом работы профильного отдела в Иванов-гражданпроекте. Это событие, как и все последующие, были рефлексией страны на соответствующие мероприятия Организации Объединенных Наций. Так, 1983 — 1992 годы были объявлены Генеральной Ассамблеей ООН десятилетием инвалидов, когда страны должны были предпринимать усилия для улучшения положения людей с инвалидностью и создания для них равных возможностей. Затем — почти забвение темы, и новый всплеск после принятия Федерального закона №181-ФЗ «О социальной защите инвалидов в Российской Федерации» и первого постановления Правительства РФ по реализации положений этого закона. Итогом в области архитектуры было рождение комплекса строительных норм и правил 3501 в 2001 году «Доступность зданий и сооружений для маломобильных граждан». И опять почти полное забвение до 2012 года, когда был модернизирован комплекс 3501 в связи с проведением в 2014 году Паралимпийских игр в Сочи. С этого года формально начался современный этап развития и главное — внедрения принципов универсального дизайна в практику проектирования и строительства. Формально, поскольку первые 10 лет эти попытки были столь робкими, что сознание практикующих архитекторов воспринимало это как досадную нагрузку, антиэстетичную и бесполезную. Сейчас на календаре 2026 год. Прошло уже почти четыре десятилетия уговоров. То есть сознание архитекторов и нанимающих их частных и государственных заказчиков страшно отстало от запросов населения на доступность городской среды.
Сегодня основные актуальные проблемы архитектуры и дизайна лежат не столько в этике обеспечения инвалидов, а в новом подходе к решению общих и вечных проблем смысла того и другого, которые мы связываем с гармонией, стилем, красотой и гуманизмом. Это взгляд с высоты архитектуры на универсальный дизайн как актуальный вызов времени и одновременно со стороны универсального дизайна на будущее архитектуры.
Универсальный дизайн во многом возвращает нас к идеологии функционализма (рационализма), которая претерпела в ХХ веке сначала взлет, а потом крах. Оказалось, что польза и красота вовсе не связаны так тесно, как полагали функционалисты. В этой связи приходится подвергать переоценке категорию функции и вызванную ею к жизни категорию пространства как порождения тоталитарной идеологии массового общества, когда жизнь масс определяли элиты (политические, финансовые, проектные) и выразитель их интересов — бюрократия. Одни приказывали, а другие выполняли, одни проектировали, а все остальные подчинялись и осваивали то, что спроектировано, сколь бы странным и утопическим оно ни казалось.
Формула, лежащая в основе функционализма, очень проста: функция следует за формой. Но правила следования формы за функцией изобрел не сам функционализм. Так что заявленный принцип является не теоретическим, а чисто идеологическим. Категория пространства, так возвысившаяся в эпоху функционализма, ничего не проясняет, поскольку ее «функция» состоит лишь в том, чтобы связать воедино две предыдущие категории. Представление, что эти фигуры могут выражать потребности человека, могло родиться разве что в сугубо авангардистском воображении. В эпоху постмодернизма остаток функционализма сохранился в тренде минимализма как крайней точке развития. Архитекторы стали «играть» всеми вариациями формального воображения — как историческими, так и геометрическими.
Поскольку сама по себе категория пространства не устанавливает никаких масштабных критериев и форм своей «организации», то ничто не помешало бюрократии, привыкшей оперировать схемами, не считаясь с «человеческим материалом», воспользоваться плодами визионерства (фантазий о будущем) выдающихся архитекторов. Бюрократия оказалась способной не просто распространить формы, отчужденной от человека и общества технической организации пространства на любые просторы при любой численности населения. Пустота и изотропность пространства создали необходимые условия для экспансии схематических структур, в т. ч. схем, в которых сочетаются различные несочетаемые фрагменты, формы. Это предоставило огромные возможности для тиражирования и вменения некогда выработанных типов (или нормативных образцов) на неограниченной территории. Это также одно из проявлений глобализма. Например, экспансия европейских стандартов в виде «моды» на архитектуру.
Сам по себе институт моды отчасти держится на идеологии перманентного обновления и инноваций, отвлекающей внимание от консерватизма бюрократической власти. Место представлений о загробном существовании прочно заняла идея безграничного прогресса, ставшая символом судьбы нескольких поколений. Однако скорость смены символов моды, вызывающей переориентацию потребительских интересов, явно превышают способность человека к адаптации, модификации представлений о своей идентичности. Происходит своего рода вибрационное разрушение личности, превращение массы в безликую толпу. Подобного рода эффекты все чаще подвергаются критике под лозунгами «антиглобализма».
Сами по себе пространственные образы в архитектуре имеют живой и субстанциальный (сущностный) характер, но, являясь инструментами размножения, тиражирования и экспансии, они в итоге приводят к выхолащиванию субстанциального смысла этих образов и превращает их в стандартные схемы. Образно говоря, пространство превращается из многомерного в двухмерное. Экспансии пространственных идей противостоит новая категория — среда (и стоящая за ней этика экологии, историзма и доступности для всех). Главное отличие в том, что среда предстает не пассивной и изотропной пустотой, чистым полем для архитектурных фантазий, но напряженным энергетическим полем, силовые линии которого определяются как входящими в нее предметами, так и процессами. Успех пространственных представлений в архитектуре строился на их ценности именно как жизненного пространства.
На стыке визуального и вербального, пространства и времени возникает категория созерцания. Жизнь и смерть, память и забвение, визуальные образы и знаки фонетического навыка входят в созерцательное отношение и образуют некую устойчивую структуру жизненной ориентации, имеющую вполне витальный характер и связанную с органической и практической потребностью людей, но в то же время и независимую от нее.
Но человеческая культура больше не может ограничиваться одними логическими схемами, т. к. в таком случае истощается вторая сторона — сознания и творчества. Все скатывается к безжизненности и бесплодию. События архитектурной истории последнего столетия демонстрируют, как прагматические достоинства идеализма и рационализма обеспечили массовое строительство, утратив при этом генетические и экзистенциальные корни человеческого бытия. Так, если несколько геометрических объемов в традиционной городской среде могут быть свежим и привлекательным символом чистоты и рационализма, то тысячи квадратных километров, застроенных спичечными коробками, вызывают тоску и оторопь. Выход — в смене ориентиров, т. е. переходе к идеологии индивидуализации или процессу постоянного становления, изменения и адаптации. При этом компоненты системы, задействованные в процессе, не подчиняются какому-то заранее сложившемуся проекту или плану. Векторы их изменений могут быть направлены в разные стороны. В целом система работает как «открытая» и относительно непредсказуемая.
Универсальный дизайн, который акцентирует внимание на потребностях специфического меньшинства, с которого мы начали, является одним из первых предвестников такой многовекторности, открытости. В контексте универсального дизайна меняются идеологические критерии оценки архитектуры. На место традиционной триады Витрувия («польза, прочность, красота») приходят такие категории, как безопасность, физическая и информационная доступность, устойчивость, достоинство, самобытность, жизнеспособность, разнообразие, индивидуализация. В переводе на язык практических действий если обострить вопрос до крайности, можно утверждать, что ориентация архитектуры и дизайна на потребности инвалидов с крайними ограничениями мобильности повышает витальность среды для всех остальных. Впервые в архитектуре произошел сдвиг от ориентации на интересы большинства на незначительное меньшинство. Но это такое меньшинство, потребности которого в жизненности пространства стали лакмусовой бумажкой успеха архитектурного проекта и дизайна в целом. Теперь креативность определяется не формой, а возможностью пользоваться средой всеми согражданами.
В этой связи в конвенции ООН «О правах инвалидов» была принята новая социальная модель инвалидности. Инвалидом человек признается в той мере, в которой окружающая среда не позволяет ему выполнять свои функции. Образно говоря, уберите барьеры в среде, и так называемая инвалидность будет просто еще одним из элементов многообразия обычных людей. С другой стороны, безбарьерность среды позволяет инвалидам вернуться к проактивной жизненной позиции. Это становится их обязанностью — вернуться к труду, а не быть иждивенцами у патерналистского государства (общества).
Рост мегаполисов привел к актуализации масштаба и культу величины («бигнесс» Кулхааса). Повсеместно строятся сверхбольшие здания-монстры. Мертвенность архитектуры становится прямым следствием величины сооружения. Универсальный дизайн является одним из инструментов возврата к живой архитектуре, или архитектуре с учетом потребностей всех людей, независимо от их индивидуальных особенностей. Потребителей больше волнует более скромный, но содержательно органичный мир их локальных условий жизни.
